Валентин Серов


Круг знакомых

1|2|3|4|5|6|7|8|9|10|11|12
 

СНОВА МОСКВА
 

Два года длилось наше мирное, убаюкивающее существование в Киеве... всего два года! В. И. попался в одной политической истории, последствием чего была высылка из Киева. К лету я всей семьей поехала к нему; внезапно разразился в том краю дифтерит, и В. И. назначили там эпидемическим врачом. Снова предстояла ломка, большая перемена всей жизни, снова пошли совещания... Я поспешила с ребятками покинуть эту злополучную местность. Мы с Тошей так стосковались по музыке, по живописи, по артистическому люду, что, не сговариваясь, решили поехать в Москву: мы изголодались артистическим голодом.

В Москве Тоша первым делом умчался тотчас же к Репину:

он был счастлив, словно к берегу причалил после долгого плавания, долгого пребывания на чужбине.

Репины встретили его, как близкого родственника, пригрели, обласкали. Снова хождение в ателье, снова прогулки с рисуночками в папках, посещение выставок, знакомство с художниками. Тоша ожил, зажил “своею” жизнью.

Моя же “оскудела” в настоящем смысле этого слова. Измучила меня и ссылка В. И., и тяжкая болезнь маленького сыночка, которого думала спасти быстрым отъездом в Москву, и неоконченная моя опера “Уриель Акоста”, и влечение “в народ”, получившее сильное подкрепление в лице В. И., влечение, которому не предвиделось скорого осуществления, — все вместе создало тяжелую атмосферу тоскующего человека. Я была счастлива, что Тоша нашел себе “свою” жизнь, но невольное его отчуждение от меня сгустило еще более мрак... К тому же опять стал ребром проклятый вопрос: в какую гимназию поступать Tоше?

Он неохотно подчинялся моему непоколебимому решению продолжать общее образование до 16-летнего возраста, когда можно будет прямо перейти в Академию Художеств. Он уступил, наконец. Началось мучительное время: учение нехотя, без интереса, без внутреннего удовлетворения. Тоша рвался на простор, в широкий свет; круг знакомых у него расширился, и встреча с Праховым, известным знатоком искусства, не могла не отразиться на таком впечатлительном существе, каким был Тоша. Прахов его очень высоко ценил, предсказывал ему будущность художника значительной величины.

У Мамонтовых Тоша был своим человеком, а около Саввы Ивановича стали группироваться московские художники; лучшие силы того времени нашли в его доме гостеприимный приют, радушный прием. Тошины музыкальные запросы были вполне удовлетворены знакомством с семьей Анатолия Ивановича Мамонтова; в его доме культивировалась камерная музыка, до сей поры мало известная моему сыну. Кроме того, что она обогатила его музыкальные знания, она приковала его к “Анатольевичам”, тем более, что один из сыновей, готовившийся в художники, близко сошелся с ним.

Об эту пору Репин ему заказал копию с маленькой картины Шварца. Оригинал в Третьяковкой галерее. Копия находится у Д. В. Стасова. Тоша получил первые заработанные 50 руб. и, что гораздо было важнее, обратил на себя серьезное внимание знатоков: копия удалась ему вполне. Нельзя сказать, чтоб этот успех приблизил его к гимназии; к тому же представление о ней сопровождалось нудным угрызением совести, сознанием своей виновности передо мной. Удивительно ли, что гимназия стала предметом наших раздоров, наших пререканий? Притом признание его таланта, его симпатичности все вместе не могло не повлиять на него в смысле отчуждения от гимназии.

Раз меня пригласили Мамонтовы к себе на званый вечер. Приезжаю. Толпа гостей у эстрады, весело улыбаясь, восторженно встречает какую-то мне неизвестную балерину. Она под вуалью любезно раскланивается; потом пошли обычные “перелеты”, battement des pieds и всякие другие балетные манипуляции. По заключении танца — гром аплодисментов.

Подходит Е. Г. и со своей милой улыбкой обращается ко мне: — Вам нравится балерина? Толпа прихлынула ко мне.

Н-да, — ответила я, недоумевая, почему гости заинтересовались моим ответом.

Вы не знаете, кто эта танцовщица? — продолжала Е. Г.

Не знаю.

Не знаете? Да, ведь, это Тоша!...

После подобных вечеров у кого хватит мужества пойти долбить латынь?

Уж меня перестали тревожить приглашениями пожаловать к директору для объяснений в гимназии, ко мне классные наставники приходили совещаться, какие принять меры пресечения, и пр.

Оказалось, Тоша от меня скрывал, что он частенько пропускал уроки в гимназии.

Внезапное заболевание уха временно прервало нашу будничную жизнь. Началось продувание, промывание, в yxе образовался внутренний нарыв, окончившийся прободением барабанной перепонки, врачи пугали окончательной глухотой, если не будет беречь другого, здорового уха. Тоша совсем пал духом, захандрил и в отчаянии набросал рисунок с краткой подписью: “Я оглох”. Долгое время я не могла смотреть без слез на этот клочок бумаги, и сейчас живо представляется мне выражение изможденного лица, искаженного болью, невыразимым страданием... Тщательно берегла я рисуночек, он погиб в пожаре вместе с другими драгоценными реликвиями [Портрет углем Антокольского, зимний ландшафт моей деревни.].

Так или иначе, болезнь нас снова сблизила; дружески, по-прежнему переговорили мы о его занятиях, решили их дотянуть в гимназии до поступления в Академию оставалось всего полтора года.

Отправилась я к директору гимназии, прошу его отнестись поснисходительнее к моему сыну, дать возможность окончить 4 класса, чтобы потом можно было перейти в Художественную Академию.

И самое лучшее! Он, по всей вероятности, будет художником. Все его тетрадки изрисованы и — я вам должен сказать — весьма талантливо, весьма! Мне преподаватели жаловались, что наказывать его невозможно: стоит в углу и рисует портреты учителей, да так удачно, что те, забывая свои роли карателей, выпрашивают на память свои портреты у наказанного. Отчего вы его сейчас не хотите поместить в Академию?

Там до шестнадцати лет не принимают...

А! Ну, мы сделаем все, что от нас зависит. Наступает затишье. Тоша сидит дома: долбит латынь. Тысячу раз я себя спрашиваю: зачем ему эта ненавистная латынь? — “А что делать, что?” одолевают терзающие вопросы. Против репетиторства Тоша решительно восстал.

Так прошло несколько месяцев; казалось, как будто учение наладилось. Вдруг в один прекрасный день неожиданно является М. К. Бларамберг, встревоженная, взволнованная.

Слушай, Серовушка, давай спокойно обсудим Тошино положение...

Что случилось, несчастье какое-нибудь?

В дверях робко проскальзывает безмолвная тень.

Ничего особенного, ты только не волнуйся! Тоша получил единицу за латынь и не хочет возвращаться в гимназию. Тебе тяжко, я понимаю, да и ему не легко, войди в его положение, — горячо ходатайствовала она за него, — он боялся тебе об этом сообщить, просил меня уладить это дело с тобой.

Тоша стоял сконфуженный, но твердая решимость светилась в глазах. Наступила нудная тишина.

Я только что прочла “Историю моей жизни” Жорж Занд, с жадностью глотала страницы, относившиеся к борьбе с коллежем из-за сына, и крепко зарубила себе в памяти ее слова: “если школа должна встать стеной между мною и сыном моим, пусть лучше он останется необразованным”.

Что же ты сейчас намереваешься делать? — обратилась я к Тоше.

Пойду к Илье Ефимовичу, посовещаюсь с ним.

С этими словами он стремительно бросился вон из комнаты.

Гимназический вопрос был решен.

Возьму хороших учителей, пусть дома подучится”, старалась я себя успокоить, но не верила в сбыточность этого плана.

Слава Богу, — воскликнула Мина Карловна, ликуя, — как я рада, что все обошлось благополучно!

Если бы она была свидетельницей разговора моего с Валентином Александровичем через тридцать лет, когда он меня горько упрекал за небрежное отношение мое к его образованно, она не ликовала бы...

Наступило время тягостного ожидания. По совету Репина решено было ждать утверждения Ильи Ефимовича профессором Академии Художеств, а тогда начинать хлопотать о приеме Тоши. Последний изнывал от нетерпения, ожидая срока, когда можно будет подать прошение. Я с выходом Тоши из гимназии как будто сошла с рельсов, совсем растерялась и также погрузилась в ожидания, точно кроме Академии все пути оказывались отрезанными. К счастью, подвернулась поездка Репина к Днепровским порогам, куда Тоша его сопровождал. Эта чудная поездка в обществе крупного художника была поворотной точкой в росте моего сына — он повзрослел, возмужал. Это была страница из жизни уже не детской; гимназическая страда была забыта, она не мутила более существования подрастающего художника, талантливость которого не только заметно проявлялась, но прямо ключом била. Обычная формула в наших беседах с ним: “когда ты будешь художником” теперь была заменена другой: “ты, как художник” и пр.

Репин получил, наконец, ожидаемую профессуру; благодаря этому назначению, наши житейские колесики получили надлежащий толчок, и запутавшиеся узлы стали, по-видимому, распутываться. У меня родилась дочка; В. И., будучи переведен на другое место, просил привезти ему детей. Исполнив его просьбу, я поспешила к Тоше в Петербург для подыскивания ему лучших учителей.

Настала светлая полоса в нашей совместной жизни, подобрался прекрасный учительский персонал, уроки регулярно установились. Тоша стал увлекаться чтением, даже изъявил желание учиться по-французски. Забавно выразилось это желание. Раз навестила меня г-жа Корсова (жена известного московского певца); Тоша внимательно прислушивался к нашему разговору и по уходе ее заявил, что, если с ним занялась бы г-жа Корсова, он стал бы усердно учиться по-французски, — так она его пленила своим мелодическим голосом и чудным выговором. Ее речь так непохожа была на парижский обычный говор, которого он особенно недолюбливал.

Как я хотел бы говорить, как она! Вот с кем я бы стал заниматься; ты не веришь, а я знаю, что стал бы.

Немедленно отправилась я к г-же Корсовой, передала ей разговор мой с сыном. Она от души рассмеялась, симпатично отнеслась к Тошиному энергичному заявлению и назначила часы для занятий французским языком.

— Ah, mon Tosch?! Il est vraiment charmant, ce cher Tosch?.

С этими словами она весело проводила меня в переднюю и на другой день явилась уже в качестве учительницы, окончательно очаровав ученика своей простой, изящной речью.

Наша жизнь протекала мирно, без дисгармонии, хотя в развитии художественной стороны заметна была некоторая заминка. Оказалось, занятия искусства были несовместимы для Тоши с успешным изучением “общеобразовательных” предметов. Знакомые у нас оказались общие; возобновились прежние связи с Потехиными, но теперь молодое поколение в силу своих талантов перетянуло интерес все еще существующего кружка на свою сторону. Еще очень юный племянник Потехина — Аренский и Тоша (почти одного с ним возраста) теперь представляли собой ярко светящиеся точки в кругу их многочисленных близких знакомых, родственников, посетителей. Долго, уж по привычке, вероятно, следили мы с Потехиными шаг за шагом с родственным усердием за блестящими успехами двух жизней и часто проводили параллель между чистыми юношами, поглощенными своим артистическим призванием безраздельно, совершенно чуждыми каких-либо банальных увлечений.

Насколько мне известно, в Петербурге дом Потехиных был первым, приветствовавшим Тошу, как будущего замечательного художника; может быть, светлая память, сохранившаяся об отце, помогла высоко ценить его сына.

Тем более следует отметить драгоценную чуткость семьи Алексея Антиповича, что Тоше не сразу удалось пробиться в Петербурге; его там долго чуждались, и антагонизм между Петербургом и Москвой по отношению к нему обнаруживался довольно явственно.

Наконец, наступил вожделенный миг. Тошу приняли в Академию, хотя он еще не достиг 16-тилетнего возраста. Сразу жизнь его перевернулась: к научным предметам снова явилось небрежное отношение, зато комнаты наши заполонены были этюдами разных размеров, разных видов, и повсюду красовались холсты с голыми телами. Изображения натурщиков стали мне мерещиться даже во сне. Весь облик Тошин, как физический, так и нравственный, изменился сразу. Его самостоятельность сказалась энергично в самой определенной форме он заявил категорически, что желает: 1) жить отдельно, 2) жить на свой счет; всякое вмешательство в вопрос об учении было решительно отвергнуто. Нашел себе заказ в одном книжном магазине, где требовались рисунки для иллюстраций по ботанике. Удовлетворив его требования, насколько это было в моей власти, я почувствовала, что мои материнские обязанности прекратились, и с переездом Тоши в отдельную комнату, нанятую поблизости от Академии, я тотчас ринулась в народ для осуществления задачи всей моей жизни: перенести музыку в деревню.

Первый опыт был сделан в Сябринцах, Новгородской губернии.

Там, где свил свое гнездышко Г. И. Успенский, там, — думалось мне, — народ откликнется наверно на мое немудрящее дело.

Итак, мы пустились в путь, каждый по своей дороге, не мешая друг другу.

Академия захватила Тошу всецело, безраздельно и это все время пребывания его в ее стенах.

В тот момент, когда он почувствовал себя неудовлетворенным, он резко оборвал нить своего ученичества.

Кругом преобладало глубоко-скептическое отношение к Академии, к ее неподвижности, безжизненности, особенно последнее ей ставилось в вину.

Молодые талантливые художники сплотились под знаменем “передвижников” и страстной борьбой всячески выражали свой протест против рутины, против академической затхлости. В момент поступления Тоши бурливость воинственных выступлений затихла, выработалась строгая критика без запальчивости, что вполне соответствовало прирожденным свойствам моего сына, очень рано обнаружившимся и красною нитью проходящим в течение всей его жизни.

Помню его увлечение профессором Чистяковым; он был еще слишком юн, он не сумел оформить зарождающуюся внутреннюю переработку художественных взглядов, но что-то новое, незрелое прорывалось у него наружу.

Быть может, я ошибаюсь, но явилась в нем какая-то “трезвенность” в оценке Репина, которая впоследствии разрослась до полной розни. Я, понятно, говорю о розни на художественной почве: к человеку, Илье Ефимовичу Репину, он сохранил теплое — я скажу, родственное отношение до самой могилы.

Эта близость во многом проявлялась у Тоши даже в самой живописи. Знаменитые репинские мазки, репинский реализм ему часто ставили на вид. Далее выяснится, как то новое, что так неясно, робко, почти намеками высказывалось им в эту эпоху его художественного развития, получило сильную поддержку в кругу его товарищей, юных, крупных талантов, художников, а со временем стало проявляться твердо, ясно в его собственных произведениях.
 

1|2|3|4|5|6|7|8|9|10|11|12 


Композиционные схемы портретов вел. кн. Георгия Михайловича, Ф.Ф. Юсупова, С.Ю. Витте, В.М. Голицина, А.В. Касьянова, Э.Л. Нобеля

Портрет А.В. Касьянова (В.А. Серов, 1907 г.)

Портрет О.О. и Р.Г. Грузенберг (В.А. Серов, 1910 г.)





Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Валентин Серов. Сайт художника.