Валентин Серов


Возвращение домой

1|2|3|4|5|6|7|8|9|10|11|12
 

ПЕТЕРБУРГ
 

Наши перемещения на новые места обыкновенно ознаменовывались каким-нибудь несуразным инцидентом. Так было и с возвращением нашим в Петербург после пятилетнего скитания. Странствуя по Петербургу, мы были на всех знакомых местах, посетили пустынные кварталы Васильевского острова, где проживал последние годы с нами А. Н. Серов, и вдруг однажды я наталкиваюсь на свою фамилию, изображенную на листке, красующемся на заборе. Просят г-жу Серову заявиться, а в случае укрывательства примут надлежащие меpы и пр. Весь пожелтевший листок, местами изодранный, год и день опубликованья стерт; одно я уразумела: дело шло об ежегодном отчете о сиротском имуществе, которое осталось якобы на моих руках после композитора Серова.

Тут я вспомнила, что несколько месяцев после смерти А. Н. шкафы, рояль, столы были опечатаны. О том, что я кому-то должна отчет давать в несуществующем имуществе, я и не подозревала.

Через несколько дней после обычной прописки паспорта к нам позвонил какой-то субъект и потребовал, чтобы его приняли, ибо он пришел по важному делу. Только что устроившись на холостую ногу в маленькой квартирке, без прислуги, мы с Тошей колебались, впустить ли субъекта. Наконец, решились снять цепь у двери, и... необычайно курьезная фигура предстала перед нами.

Я опекун вашего сына, фамилия моя Канарейкин, Иван Федорович Канарейкин.

Кто же вас назначил опекуном? — изумилась я. Вероятно, уловив мой недоумевающий взгляд, господин Канарейкин поспешил вытащить из кармана служебный конверт и торжественно вручил мне бумагу о назначении его от опекунского совета в опекуны малолетнего сына композитора.

В чем состоят ваши обязанности в качестве опекуна?

Оберегать унаследованные суммы...

Да их, сумм этих, нет, — рассмеялась я. — Так потрудитесь заявить об этом опеке.

Написав заявление, я передала его господину Канарейкину. Он откланялся и ушел. Мы переглянулись с Тошей и покатились со смеху. Вид этого самого Канарейкина был комичен до невозможности: в потертом вицмундире со светлыми пуговицами, в широченных белых штанах, с важно нахохлившимся видом старого петуха, он, вынимая второпях бумагу из опеки, вытащил нечаянно вместе с нею клетчатый носовой платок громадных размеров, который повис у него около кармана. При каждом движении господина Канарейкина он трепался сзади, как хвостик, чем и вызывал необузданное веселье у моего сына.

Мама, зачем канарейку сделали моим “пекуном?” И всегда у всех детей есть “пекуны”?

Снова взрыв хохота. Тошин платок, прицепленный сзади, конечно, уже предназначен был для изображения “пекуна” Канарейкина.

Этот забавный инцидент вызвал в Тоше рисовальную горячку, и “пекун” стал изображаться во многих экземплярах, но, по-видимому, ни один не мог удовлетворить требованиям маленького автора. Все “пекуны” были уничтожены.

Чего ты теперь все рвешь свои рисуночки? — пристала я к нему.

Так, — отрезал он коротко и надулся.

Что ж это будет? Ты все будешь рвать свои работы, зачем же ты учился?

Тут посыпались с моей стороны упреки (заслуженные или нет — судить не берусь). Я требовала работы, удовлетворяющей его или нет, — это мне было все равно.

Да они мне все противны, эти рисунки.

Ну, скопируй что-нибудь, — прервала я его, — ведь, не выжмешь из себя удачных рисунков насильно.

А что мне копировать? — апатично процедил он сквозь зубы, устремив унылый взор в пространство.

Я предложила ему просмотреть xopoшиe альбомы, а что ему приглянется, то и скопировать.

А где я хорошие альбомы найду? — уж окончательно посоловев, буркнул он в нос.

Пойдем к Н. Н. Ге! — подзадоривая его, воскликнула я. Пошли. Нашел Тоша “даму в белом атласе” нидерландской школы; она ему очень понравилась. Мы забрали эстамп с собой. Тоша засел за работу. Сначала ее чуть-чуть не постигла участь последних жертв Тошиного гнева, но я энергично запротестовала, не обращая внимания на его воркотню: я требовала, чтобы он закончил “даму в белом атласе”.

А тебе что, кончу я ее или нет?... — злобно огрызнулся Тоша.

А то, что она мне страшно нравится, а тебе балованного барчонка разыгрывать вовсе не к лицу, — не менее злобно накинулась я на него.

Мы смерили друг друга гневным взором...

В конце концов, Тоша покорился, но моего деспотизма он не забыл. Копия была благополучно окончена карандашом на простой серой бумаге. Я искренно любовалась, восхищалась ею без всякой натяжки: он заметил бы “педагогическую” похвалу, не имевшую никакой цены в его глазах. Его художественный рост вполне уже обозначился, и я это выразила ему убежденно, без колебания. Видимо, мое горячее отношение его воодушевило — он принялся за новую работу. Со свойственным ему рвением он сидел над нею долго, сосредоточенно, серьезно чертил в своей каморке, никому не сообщая ничего о своем новом детище. Раз вечерком он подсел ко мне, как будто конфузясь, сунул мне большой лист опять-таки простой серой бумаги с каким-то рисунком и притаился, еле дыша, в стороне, следя за мной испытующим взглядом. Взглянув на протянутый мне лист, я оторопела, ничего не могла произнести: рисунок тронул меня до слез! Изображена была сцена обручения Иосифа с девой Mapией. Это была оригинальная Тошина концепция. Вся душа его, чистая, детски-наивная, отразилась в святом лике юной Марии, почти девочки, но девочки гениальной.

Я уж не восхищалась громко; молча, в умилении сидела я неподвижно. Он понял меня.

Вот этого сдвига ждала я в Абрамцеве, верила, что он скажется, неминуемо прорвется, только внешние причины затормозили его проявление, — и вот... Тоша нашел свое “я”, и это “я” было высшего порядка.

_______________

Вы, конечно, унаследовали у своего знаменитого батюшки музыкальный талант?

Тоша молчит, засунув руки в карманы своей охотничьей куртки.

Ну, музыку-то вы любите, наконец? Тоша молчит.

А в Бога вы верите, молодой человек?

Молодой человек ухмыляется и продолжает молчать. Этот своеобразный диалог происходил у меня в комнате между Тошей и Феофилом Матвеевичем Толстым, в то время всем известным своими несуразными музыкальными критиками. Он пришел посмотреть на сына своего высокочтимого “врага”, как он заявил, войдя к нам в комнату, и уверял, что сын Серова не может быть похож на обыкновенного мальчика.

Ведь, он, Серов, был человек необычайного ума! А я вас вот каким ма-а-леньким знал, — неожиданно пресек он свою высокопарную речь, показывая руками, какой Тоша был маленький.

Последний стал сердиться и отвернулся. Уж не впервые пришлось ему слышать эту ненавистную фразу.

Что он у вас всегда такой? — Ф. M. обратился уж ко мне самой.

Всяко бывает.

Есть у него какие-нибудь таланты, способности? — кипятился старик.

Никаких у меня талантов нет, — выпалил Тоша и убежал. Я поспешила успокоить Ф. M. насчет талантов моего сына, сообщив ему о необычайной склонности его к живописи. Старик оживился.

— Aга, я так и знал... ведь, у Александра Николаевича было замечательное дарование к рисованию. А как сын его напоминает! Руки совсем его, ироническая улыбка... удивительно! Ну, покажите-ка его работу, — пристал ко мне Ф. M.

Без Тошиного согласия я не решилась удовлетворить требование моего неотвязчивого гостя, а Тоша уперся: “нет у меня ничего, талантов нет никаких”.

Так ничего и не показал.

Наконец, наступило роковое время — надвинулся школьный вопрос. Для Тоши началась пора страды, пора всяких злоключений. Куда отдать? После ряда колебаний, совещаний остановились на учебном заведении Мая, чтобы сохранить знания по иностранным языкам, которыми Тоша владел довольно свободно. Собственно говоря, я не помню ни единой беседы, никакого сообщения, ни малейшего впечатления, ни мысли, — ничего, вынесенного Тошей из этой школы, будто школьная жизнь и не началась. Отчасти причиной тому была действительная бесцветность ее, отчасти же внешкольные события сильно захватили сына и по обыкновению — “всего”, безраздельно.

Тоша крепко сдружился с двумя мальчиками несколько старше его; были они из интеллигентной семьи, мне хорошо известной. Не успеет он из школы вернуться, как таинственно исчезает с вновь приобретенными друзьями. На мои вопросы, чем он занять, куда скрывается, — все тот же ответ:

Ах, мама, оставь, я не могу сказать! В глазах, в интонации голоса столько добропорядочности, что о чем-нибудь сомнительном и думать нельзя было. А все-таки... Куда он пропадает? На Тошину натуру налегать было очень рискованно; узнай я что-нибудь угрожающее для него, я приняла бы решительные меры; пока я была только заинтересована, заинтересована как появлением, так и исчезновением неизвестных мне пакетиков. Тайна открылась, наконец, совершенно случайно. Как-то раз появился снова секретный пакетик; за обедом слышу — катится что-то... еще и еще... Тоша краснеет, спешно подбирает какие-то красные шарики. Всматриваюсь — мороженая клюква!

Откуда у тебя клюква? Молчание.

Ну?!

От торговки на базаре.

Ты зачем же купил клюкву?

Я не купил...

Что ж, она подарила тебе ее? Продолжительная пауза.

Я ее украл.

Лицо Тошино было как бы проникнуто верой в свою правоту. Он твердо глядел мне, в глаза.

Ты, что же, готовишься в воры?

Нет, — храбро ответил он, — я дал обет...

Воровать?

Служить божеству.

Просто, без всякой рисовки сорвалось признание, которое видимо не легко было сделать. Я сознавала, что имею дело с чем-то серьезным, растерялась, струхнула на мгновение.

Зачем божеству именно клюква нужна?... — спросила я с любопытством, без малейшей иронии, слегка волнуясь.

Не одна клюква, кто что принесет в жертву...

Вас много жертвователей?

Четверо.

Как же вы жертву приносите?

Сжигаем одну половину.

А другую?

Молчание. Я намеревалась было обратить все в шутку.

Сами съедаете? — рассмеялась я. Тоша насупился.

Это секрет, — обиделся он.

Послушай, я не хочу проникать в твои секреты, но позволь мне, об одном прошу, заплатить торговке за ягоды...

Нельзя, нельзя! — перебил он меня тревожно.

Отчего нельзя?

Жертва не настоящая будет.

Схватил фуражку, клюкву, и был таков!

Виделась я с его “жертвоприносителями”; они ни единым словом не обмолвились. Скоро тайна открылась сама собой и довольно прозаично: пришел дворник из соседнего дома и грозился “всех озорников отвести в участок, коль они еще раз будут мусор жечь на задворках”. Мои “огнепоклонники” были сражены! После такого нарушения их религиозного культа они решились мне открыть разные любопытные подробности о сооружении алтаря из кирпичей, о сжигании одной половины добычи. Куда девалась другая, так и осталось для меня покрыто мраком неизвестности. Я только удивлялась, как это дворник терпел в течение нескольких месяцев такое необычайное жертвоприношение около мусорных ям (положим, это происходило на третьем дворе), — или часть жертвы шла на ублажение дворничихи?

Отвлечением от школы служила отчасти моя домашняя обстановка. Как раз об эту пору одна очень талантливая чета появилась на музыкальном горизонте — Павел Иванович и Мина Карловна Бларамберг. Оба образованные, развитые, культурно-воспитанные молодые люди заполонили все мое существование, и музыкальная волна захлестнула мою жизнь. Материнские обязанности несколько отошли на второй план: музыка, музыка во всех видах огласила мои стоны. Бларамберги приехали из Брюсселя, где она обучалась пению у г-жи Виардо (дочери); а П. И. окончил там своего “Демона”. Музицировали утром, музицировали вечером, ночью... словом, утопали в музыке! Вот когда Тоша ознакомился впервые с русскими романсами, которые горячо, умно исполняла талантливая Мина Карловна. Он заразился нашим артистическим увлечением, его музыкальное развитие заметно двинулось вперед. Где уж пансиону Мая было тягаться с нами! Тоша любил музыку и был чрезвычайно сведущ в музыкальном искусстве; его критике можно было довериться вполне, — ведь, он с самой колыбели начинялся музыкальными впечатлениями! Способности же его были средние, он во всю жизнь сумел подобрать единственную мелодию, а именно хор одалисок из оперы “Юдифь”, и то без сопровождения.

Я еще вернусь к Бларамбергам и Тошиным музыкальным занятиям; теперь же прерывать последовательность моих сообщений нахожу неудобным.

Итак, пансион Мая ничем не запечатлелся в моей памяти; единственное, что уцелело в ней, это болезненный страх за здоровье сына, которое стало явно слабеть. Проявлялись симптомы более или менее зловещие, имевшие впоследствии большое влияние на его настроение.

Открылось самое обыкновенное недомогание ушей, не отразившееся пока на слухе, но сильно раздражавшее его все время из-за вечных промываний и из-за угроз врачей, что он оглохнет, если не будет беречься, так как слуховые аппараты его не особенно надежны. При этом появился горловой кашель, не поддававшийся никаким ингаляциям, никаким внутренним средствам. Врачи советовали переселиться хоть на время на юг; климатические условия Петербурга оказались не особенно благоприятными после Мюнхена и Парижа.

Нарушилась вся моя воспитательная схема, я запуталась окончательно. Тошин школьный возраст, культивирование его яркого таланта, вечное опасение, с одной стороны, чтобы он не был заглушен общеобразовательной программой, с другой чтобы налегание на чисто-художественное воспитание не вызвало нежелаемой однобокости. А тут явилась, сверх всякого ожидания, забота о его здоровье. Что делать, к кому обратиться за советом в этой сложной воспитательной проблеме?

Чтение некролога в Абрамцеве прошло не бесследно: молодому репетитору сыновей Мамонтова, Василию Ивановичу Н., оно запало в душу, и с тех пор между нами завязалась горячая дружба. Он был пятью годами моложе меня, но, одаренный необычайной чуткостью, отзывчивостью, он понимал меня с первых слов. К нему я обратилась с тревожившими меня до болезненности вопросами. Ответ не замедлил прийти, телеграмма гласила кратко: “переезжайте с сыном в Киев”. Обстоятельное письмо последовало с подробным изложением всех преимуществ Киева для моего сына.

Климатические условия, подходящие вполне; гимназии не хуже петербургских; с этого года открываются петербургским воспитанником Академии классы по живописи, все-таки кой-какие шансы если не кое-что приобресть, то, по крайней мере, ничего не утратить. Кроме того, предлагается помощь друга в дальнейшем воспитании Тоши.

Мы переселились в Киев.
 

1|2|3|4|5|6|7|8|9|10|11|12 


Портрет А.Н. Турчанинова. Фрагмент (В.А. Серов, 1906 г.)

Портрет А.П.Ленского и А.И. Южина (В.А. Серов, 1908 г.)

Портрет С.П. Дягилева (В.А. Серов, 1904 г.)





Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Валентин Серов. Сайт художника.